tridaktna: (Default)
Как мы решаемся на это, я хотела бы знать, как мы решаемся на роскошь заводить привязанности, когда все вокруг такое гибельно хрупкое, отчаянно беззащитное как переливающееся крыло махаона, когда сама жизнь не стойче иглы на луче снежинки. Вы все, вокруг меня, о чем вы думаете, на что вы рассчитываете, шепча в доверчивую улитку все эти «моя девочка» и «люблю тебя»...

 

Мое сердце – сухой репейник, вцепившийся между теплых овечьих боков, крепко прижатых друг к другу в тесноте горного ущелья, но стоит хотя бы одной из моих овечек пуститься прочь и я рассыплюсь сухими шуршащими чешуйками. А ведь я экономный расходователь, скупой заводчик, у меня крошечный мирок размером с войлочный катышек на свитере - сколько в нем жизнеобразующих людей – раз, два, три, обчелся.
Если у вас нет собаки, её не отравит сосед – они думают, что это сарказм, но это не так, нет, это правда - это очень правильно, не заводите собаку, не заводите кошку, не заводите хомячка и золотую рыбку – они станут смотреть на вас преданными глазами, станут класть голову к вам на колени, тыкаться вам в нос своим холодным носом именно таким особенным образом, чтобы у вас сердце сворачивалось мучительным узлом нежности, вы привыкнете к тому, как они неизменно появляются в коридоре, едва вы входите с улицы, как они поворачивают на оклик мохнатые уши, как вдруг грохочет развернутая в руках газета и из-под неё, сминаемой натиском, всовывается любопытная голова – а потом эта овечка, самая крошечная из возможных овечек, пустится прочь, вверх по горной круче, цокая копытцами по камням, а у вас разорвется мгновенно высохшее колючее сердце – оно вам надо?

Я просто с ума схожу, когда думаю о том, как отчаянно и беспечно мы кладем все яйца в одну корзину и вешаем эту корзину на тонкую былинку высоко над камнями – когда позволяем себе полюбить кого-то, привязаться к кому-то, начать от кого-то зависеть. Ну хорошо, родители нам даются при рождении, мы успеваем взаимно прорасти с ними еще даже не успев осознать свою способность с кем-то срастаться – ну так и сиди тихо с этим, ужасайся непоправимому. Но потом, окончательно обезумев от потребности тепла, мы ухитряемся еще усугубить и без того отчаянное положение и полюбить вообще чужого человека, который ничего нам плохого не сделал, с которым мы друг другу ничего не должны были, и шел бы он себе спокойно мимо по своим делам, в магазин, на работу, домой, зажигал бы на кухне синий газ, ставил кастрюлю, варил пельмени с лавровым листиком, никого не трогал – и все, все, тихо, спокойно, все хорошо. Нет же, надо выдернуть его из текущей мимо человеческой перловки, уцепить за скользкий хвостик, с дурацким упрямством перехватить несколько раз даже когда выворачивается, надо разглядеть его - специально ведь разглядываешь, сознательно, понимая, что разглядишь и пропадешь – и все равно, все равно, назло здравому смыслу продолжаешь вглядываться в него, искать гибельного сходства – ну и находишь, конечно, когда-нибудь. Ну молодец.

Впрочем некоторые умеют счастливо избегать излишнести в этом вопросе, некоторые умеют даться процарапать только верхнюю скорлупу, оставив себе в себе в сохранности мякоть и семечко.

Но дети!

Своими руками, своими руками выкопать себе эту ловушку, присыпанную шелковой листвой, желтыми резиновыми уточками, флаконами беби-ойл, маечками джимбори, носочками олдневи, пюре фрутоняня, либеро ап энд гоу – и делать вид, что не знаешь, что зияет там внизу, какие острые пики.

Девять месяцев внутри тебя грот, на потолке у него сталактиты растущие по капле, в стенах его слюдяные прожилки, так из тебя вытапливается всё твое всё, наслаивается слоями перламутра на маленькую песчинку, и потом выходит, выкатывается жемчужина, сапфировое зерно и отныне ты остаешься легким осенним гнездом, а жизнь твоя ходит отдельно от тебя, заходя все дальше и дальше – за пределы рук, за пределы видимости, за пределы голоса, за пределы мобильной связи. Не то чтобы ты, конечно, совсем пустая скорлупка, но весь узел смыслов теперь ходит сам, сам решает, съесть ли кашу или вывалить на колени, снять ли шапку, оторвать ли обои, разрешить обнять или отпихнуться – и дальше будет только хуже. Он ходит там отдельно, а в тебе пульсирует эхо его тока крови, бум-бум-бум в лобную долю, так-так-так в ямке под гортанью, динь-динь-динь маленький овечкин бубенчик, не притупляясь, не привыкая, и сквозь истончившийся сон не глуше чем наяву, так теперь будет всегда, всегда, навеки.

Бегите прочь пока целы, берегите свою свободу, охраните свои стены – кругленькая гусеничка, полупрозрачная от своей новорожденности, маленькая саранча, она сожрет вам всю сердцевину за один час, спалит все поля за одну ночь, и тогда всё, этот плен пожизненный. Бегите прочь пока целы, чтобы вся кровь не отливала в кончики пальцев в момент когда теряешь вдох, видя как неловкая ножка соскальзывает со ступеньки, - обошлось о господи обошлось, и слышишь свое вернувшееся дыхание как водопад. Вся жизнь моя теперь истекла из меня наружу и там дрожит ртутной каплей, что же будет со мной, если ты убежишь от меня играть в зачарованный сад, как же мне привыкнуть к тому что мое сердце теперь вне меня, что я теперь уязвима и непокрыта как свежий излом алоэ.

Мое маленькое светило, я твой подсолнух, весь – единое око.

tridaktna: (Default)
Где, спрашивает она меня, берут таких мужчин – странное дело, очень странное, но их берут в этой глубокой переливчатой черно-голубой воде, в которую ты не устаешь вглядываться через свою полынью, расчищенное, протертое рукавом прозрачное оконце в бескрайнем, бескрайнем завьюженном поле. ты думаешь там, под хрустальной скорлупкой, провода и бег электронов, а на самом деле по ту сторону – глубь и зыбь, морок редких колышущихся лучей, слабеющих к самой топи, восходящий ливень чернильных гладких стеблей, промельк теней, на который успеваешь только вздрогнуть и обернуться – но никогда – увидеть. Однажды ты решаешься, и с сердцем, от отчаяния и испуга притиснутым к самой гортани, окунаешь руку в плеск и блики, прикусываешь губу, уходишь туда по плечо, шаришь вслепую настороженными чуткими пальцами, путаясь в скользящих травах, окалываясь чьими-то костистыми плавниками, вздрагивая, когда кто-то, ходящий там невидимой черной гирей, чиркает тебя крупной шершавой финифтяной чешуей по нежному запястью, которое, намокая, становится полупрозрачным как халцедон.
 
И первого, допустим, ты вытащишь, натолкнувшись вдруг на верткое теплое гладкое – он окажется ласковым и привязчивым, захочет ходить за тобой хвостом, врать тебе и про тебя, смотреть в глаза искательно, и, не зная, что с ним таким делать, ты просто погладишь его по атласистой шкурке, потреплешь за ушами и выпустишь обратно, плавай рыбка на воле.
 
А другой будет такой, сейчас объясню – душа твоя сведется вся в лазерную жгучую точку, превратится в одно одуванчиковое семечко на тонкой иголочке, белой пушинке – и будет летать по всей тебе внутри, а ты будешь гулкая, полая и огромная как купол, как собор, и только золотой луч падает сверху, когда он заглядывает тебе в глаза – и плавающее в воздухе, в луче семечко, понимаешь. А когда он оставляет тебя, мрак как холодный сок каракатицы тут же начинает впитываться из вечной мерзлоты прямо через ступни, окрашивая щиколотки, колени, бедра в темно-фиолетовый, поднимаясь по капиллярам все выше и выше, пока самый успешный лидирующий льдисто-лиловый побег не ткнется – танннн – острым кончиком изнутри в точку между бровями. И тогда ты сжимаешь руками голову, сжимаешь истово и она наконец подается, спекается в булавочную головку и ты превращаешься в обратную сосульку, острый сталагмит, обезвоженное наслоение минералов.

Потом он, конечно, насовсем разорвет тебе сердце, ну там, разрежет нечаянно об острый бумажный край – разоймет на две половинки, одна как горсть вторая как щепоть и оставит тебя с одной. второй. одной второй; прогонит и ты пойдешь от него прочь по белой полуденной мучнистой дороге, и за тобой будет – кап-кап-кап…
 
И будет потом сниться, сниться, годы и годы, проступать драконовыми метками на изнанке века – впрочем, бороться с этим просто просто просто не закрывай ночью глаза. 
 
А если ты думаешь, что вот так запросто вытянешь счастливый билетик, номерок по которому тебя опознает тот, кто возьмется согревать щекотным дыханием беззащитную устрицу твоего доверчивого уха каждую ночь и каждую следующую ночь и пообещает не оставлять тебя никогда - даже и не думай, нет, нет, не рассчитывай, не загадывай, не расшивай приданое льняным кружевом, не ложись на самый край, баю баю баю бай.


Уди, детка, своё счастье на серебряный колокольчик, всматривайся в мерцающий колодец как смотрят в зеркало между двух свечей – пока не затуманится и не побежит, жди, пока тебя не сморит отчаянием или сном.
 
А ночью, когда ты спишь и знаешь, что там, в черном экране, нет ничего, кроме черноты – он вдруг взмывает оттуда, из темной глубины и заглядывает к тебе, к твоему рыжему абажуру, недельному наслоению футболок на спинке кресла, старому ситцевому зайцу, который никак не поднимется рука выбросить или отдать. Металлическая подвеска на шее бликует, луч разбивается в разнокалиберном сброде твоих бокалов на беззвучно прыгающий искристый бисер, и, несильно оттолкнувшись ладонью от изнанки стекла, он прогибается взведенным подрагивающим луком и снова исчезает.

Profile

tridaktna: (Default)
tridaktna

August 2011

S M T W T F S
  12 3456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 12:41 am
Powered by Dreamwidth Studios